Практически все разновидности образа лирического героя Михаила Щербакова можно свести к формулировке "Нарцисс-пессимист". Тут и жадная, якобы графоманская филологическая тяга к сочинительству, которое не приносит удовлетворения ("Только я один, как всегда") и трагический поиск себя ("Что такое есть я / На фоне тех, кто машет мечом"), и иронически жестокая, почти циничная трактовка отношений общественных ("Повсюду хлам, окурки, чешуя") и исторических ("А если там нет вендетты, то ты ее учреди").

Эта маска, что забавно, противоположна маске лирического героя Юлия Кима. Нарциссизм у них общий, а отношение к жизни разнонаправленное. Лирический герой Кима классический "Нарцисс-оптимист". ("Белеет мой парус такой одинокий") Творчество последний не воспринимает как угрожающий земному существованию акт, а скорее как бесконечное радостное танго, которое он не хочет "рожать в муках". Рождается этот бесконечный поток от чистого чувства, означенного чеканной формулировкой "Ой, как хорошо, хоть песню пой!" И если герой Щербакова мучается от неопределенности самоидентификации, поиска того, чем он мог бы быть, но, увы, не есть ("это не я!" и "это не я!", "какой кошмар!"), то герой Кима с удовольствием меняет маски, роли, сюжеты, нисколько не мучаясь множеству "я". У Кима в загашнике всегда заготовлена полка персонажей, ему все нипочем. Щербаков же каждую новую маску натягивает и снимает с нажимом, его героев то и дело обвиняют во вселенских потопах, смертях, изменах, бунтах, домашнем терроризме. Он же в это время, как известно, гуляет по набережной с девушкой. Ситуация "И пошла под гром оваций перемена декораций,/ Здравствуй новый балаган" для реальности Щербакова невозможна. Здесь все не понарошку, - любая игра совершается не на жизнь, а на смерть, и не нужно никакого Гладкова или Дашкевича, чтобы вносить драматизм в сочащиеся не то кровью, не то тертой морковью кричалки и вопилки ("Бяк-бяк-бяк"). Здесь самая незамысловатая мелодийка на синтезаторе, самый пошлый мажорчик , почти наверняка разразится драмой.

У Кима мы можем встретить все сопутствующие признаки нарциссизма, - гедонизм ("Черное море", "Рио де Жанейро", "Ах, зачем я не лужайка?", "А бабочка крылышками"), авантюризм ("Остап танцует фокстрот", "Песня отважного капитана", "Рыба -кит"), эгоизм (весь "Бумбараш"), то у Щербакова все эти вещи нивилируются неуверенностью, доходящей до импотенции в деяниях, по схеме, - возьму, рассмотрю, порефлексирую, положу обратно. Движение у Щербакова всегда лишено смысла, бесцельно, не может ни к чему привести, кроме абсурда, разочарования и одиночества ("Сяду что ль в карету и поеду, в даль кося"), а все "почтальоны ушли, вероятно, в далекий поход, и один за другим, вероятно, упали с высокой горы". Поэтому верх гедонизма для героя Щербакова созерцать, как девушка ест вишневое варенье. Иначе - брожение по улицам, незапоминание имени любимой и сомнамбулическое незнание где ты, в Африке или в Австралии. Или же - отвращение от "туловища дракона" или "суставов". Романтика взорвана, - катамараны протекают, корабли тонут в бурю, в самолетах заложено взрывательное устройство, а Крым, Рим, Париж, Мадрид, и Лондон вымышлены и далеки. Кимовский призыв "купить билет на пароход" кажется просто смешным.

Тот же мировоззренческий антагонизм с искусством. Не нужно долго смаковать театр, цирк и кинематограф в версиях Кима и Щербакова, достаточно спеть подряд "Я клоун, я затейник" и "Циркача", "Синема, синема, синема" и "Кинематограф 2", чтобы раз и навсегда прочувствовать разницу, осознать последовательно блеск и нищету самолюбования. Разные полюса наблюдаются у этих двух авторов и по отношению к войне (кимовские герои иронично бесстрашны, щербаковские абсурдно умирают).

И наконец, если для Кима творческий кризис - это по случаю зашедшая хандра, повод для переживания ("Ой, не пишется ни песен, ни романсов..."), то для Щербакова - цель творчества ("Рыба", "Жалоба", "У быка голова крепка...", "Гостиница" и т.п.) Только здесь не надо думать, как бы не любоваться собой, когда очень хочется, как раз и надо восторгаться тем, что "жалок ты, не моден, и не нов".