"2008 год подтвердил, что культура среднего класса оказалась совершенно не жизнеспособной, и кризис это лишь подчеркнул: культура среднего класса не состоялась, она не закрепилась в языке, эстетике и этике – не потому ли, что нежизнеспособным оказался сам средний класс?.. Квартиры, машины и кредиты сделали богаче его представителей, но не превратили их в сообщество людей с внятными установками и целями. Этого не случилось именно из-за отсутствия у среднего класса общих ценностей и убеждений, коллективных представлений о норме, о добре и зле, если говорить совсем уж просто. В моральном смысле российский средний класс оказался колоссом на глиняных ногах – без внутреннего стержня, без идей и желаний, кроме одного: желания материального насыщения".
Я и сам, признаться, давно собирался высказаться на эту тему. Я полностью согласен с тем, что финансовый кризис оказался серьезным испытанием для среднего класса и для его ценностей. Пострадал, обеднел именно средний класс. Это чистая правда. Совсем бедные в 2009 г. вздрогнули не особенно (им и до того жилось не сладко, так что неожиданности, культурного взрыва не произошло), высший класс не стал жить радикально хуже, то есть тоже ничего не почувствовал. Но средний класс ощутимо тряхнуло, и тряхнуло сильно.
Однако я абсолютно не согласен с радикальным выводом о колоссе на глиняных ногах. Ведь, если вдуматься, российский средний класс никогда и не был колоссом. Речь же не о Европе. К 2000-м можно было робко говорить об установившемся миддл-сознании, только-только оформившемся в 1998 г., сложившемся и потребовавшего внимания к себе. Можно было сказать, что к этому времени сложилась классовая элита: творческие сотрудники офисов, так называемые офисные интеллектуалы, носители ценностей, отличающихся от остальных служащих не только уровнем дохода, но и количеством прочитанных книг. Ведь любой класс не однороден: везде есть свой пролетариат и массы.
Но если колосса не было, то следовательно не могло быть и глиняных ног. Была совершенно конкретная миддл-литература, верхушка которой (лидер и последователь по Дж. Трауту и Э. Райсу) стала загнивать задолго до кризиса, уже в к середине 2007 года это было очевидно. В. Пелевина сильно подкосила "Матрица", сыгравшая на том же поле виртуальной реальности, только гораздо мощнее, благодаря финансовой поддержке Голливуда, после чего Виктор Олегович так и не смог восстать из пепла. Б. Акунин разменял золотой слиток интеллектуальной литературы на медяки бульварного чтива и заставил-таки своего героя ходить по канату в угоду праздной публики, опровергнув конфуцианскую мудрость, благородный муж-де не инструмент. Выяснилось, что благородный муж не Гамлет, что играть на нем можно, и что совсем никого не смущает, что фальшиво (зато громко).
Конечно, не подкачали фланговики и партизаны: Вл. Сорокин и Евг. Гришковец вполне смогли бы продвинуться по лестнице позиционирования вверх, как продвинулась в сознании отечественных автомобилистов "Нива", когда рухнул "Москвич". Но слишком уж эти писатели красиво и комфортно сидят в своих нишах. Чтобы стать лидером направления, Сорокину пришлось бы отказаться от концептуализма и остаться в пределах блеклой социальной нормы. Сама мысль об этом вызывает недоумение. Гришковцу пришлось бы всерьез заняться драматургией и построением фабул и типажей: междометий, монологов и вздохов для лидерства недостаточно. У О. Робски, похоже, просто не хватило пороху, А. Геласимов и Катя Метелица занялись другим. В. Козлова, Спектра, Ревазова, Минаева и пр. предлагаю просто не брать в расчет, поскольку, несмотря на то, что им явно удалось доказать, что они миддл, но увы, пока совсем не факт, что они литература.
Поэтому эрго: 2009 год выявил слабость верхушки направления миддл-литературы, не более. Царей горы Миддл не пришлось скидывать: они упали сами и значительно раньше кризиса. Однако это вовсе не означает, что битва за гору Миддл проиграна или ценности миддл-класса потерпели фиаско. Если офисного интеллектуала и выгнали с работы, то на время. Это скорее означает, что нужно ждать новых миддл-имен.
Откуда? Источников несколько. Первый: миддл-эстрада. Например, если кто-нибудь из "Квартета И" или резидентов "Комеди Клаб" всерьез, а не в шутку займется литературой, ружье, пожалуй, может выстрелить. Только нужно делать это СЕРЬЕЗНО, ориентируясь на Достоевского и Чехова, а не на "Очень страшное кино" и прочие яйца судьбы. Второй источник: поэты. Многие из них могли бы разразиться прозой. При условии, если проза затмит в их сознании стихи, тоже может получиться. Третий источник: молодая кровь. Ее могут воспитать издательства. Но тут опять требуются амбиции и серьезность, такие, как у Валерии Гай Германики, ну и понимание правил игры, конечно. Четвертый источник: кто-то из действующих авторов решит снизойти до офисных ценностей, перестать презрительно говорить "офисный планктон" и посмотреть на людей в офисах по-доброму, а не как на альтернативу нормальным людям и поэтам, как это сделала в свое время Алла Марченко.
Обратите внимание: везде в качестве критерия успеха я расцениваю СЕРЬЕЗНОСТЬ, высокие цели, напряжение и ориентацию на лучшие образцы. Наконец, есть и 5-й источник: явление художников, которых никто не ждет, и которые заставят старые формы и направления играть по-своему, на новый лад. На них-то, признаться, вся надежда. Потому что они-то и есть, как правило, самые серьезные.
Финансовый кризис 1998-го года сделал русский миддл-арт реальностью. Финансовый кризис 2009-го может вдохнуть в нее новую жизнь. Поистине: когда плохо с деньгами, должно быть хорошо с фантазией.
Что касается Дж. Кэмерона, то в его лучших фильмах традиционно противостояние: христианские ценности против платонизма (образца «Государства»). Режиссер и сценарист скрупулезно создает платоническую реальность, а потом разрушает ее посредством христианских идеалов. 10 лет назад о предыдущем шедевре этого же режиссера я написал статейку. Теперь я был рад, что мои давнишние подозрения оказались верны.
От нескольких друзей, посмотревших "Аватар", пришлось выслушать отчетливое «фи». В основном его высказали те, кто понял фильм чересчур руссоистски: вот наивные добрые дикари, которые никого не трогают, а вот псевдоцивилизованные варвары, которые вторгаются в чужой монастырь со своим уставом. Один мой хороший знакомый сказал, что фильм снят по заказу зеленых или других экологических организаций.
Но я все же думаю, что это не ключевой конфликт фильма. Если вдуматься, то в фильме нет четких акцентов как у Руссо: дикость, нетронутость – good, цивилизация – bad. На’ви не показаны в фильме безусловно хорошими, а земляне не показаны безусловно плохими. Руссоизм гораздо быстрее можно найти, например, у Эдуарда Успенского (я не шучу), чем у Дж. Кэмерона. Кто не верит по поводу Успенского, может сравнить хотя бы «Эмиля» и «Дядю Федора», а также вспомнить замечательную песенку «А в подмосковье водятся лещи…» или стихотворение «На реку начал рыбак собираться» . Антицивилизационный, проприродный пафос у Эдуарда Николаевича налицо. Сырое он последовательно предпочитает вареному. Он, но не Дж. Кэмерон.
Скорее, как и в «Титанике», как и в «Терминаторе», многое в художественном мире «Аватара» от платонизма. К сожалению, нет времени подробно разбирать здесь платонические и христианские уши фильма, перечислю только основное:
1. Трое власть предержащих землян, которым подчиняются главный герой фильма Джейк Салли – Грейс, полковник с обезображенным лицом, одержимый полезными ископаемыми старатель снова соответствуют трем сословиям в платоновском государстве – философам-правителям, воинам и ремесленникам. Только, в отличие от Платона, где задана четкая иерархия и ясно, кто главный, эти трое не могут договориться.
2. То ли в шутку, то ли всерьез, Джейк представляется принадлежащим «клану воинов». Это уже совсем по-платоновски.
3. Приветствие на’ви: «Я тебя вижу». Имеется в виду: «Я вижу подлинного тебя, не такого, каким ты кажешься». С древнегреческого языка термин «идея» также переводится как «вид», то, что «видят духовными очами». Вообще тема подлинного и мнимого образа, идеи и копии, совершенного образа и тленного тела (не случайно главного героя заставили быть инвалидом) очень важна для фабулы. Это, кстати, понятно уже из заголовка. Если подумать, путь главного героя – это путь к подлинному, идеальному себе в отличие от себя мнимого, неподлинного. Только оказывается (здесь момент спора с платонизмом), что обрести подлинного себя можно не через сугубую клановую функциональность, а через самоотречение, жертвенность и любовь. Настоящего себя нужно создать и выбрать.
4. Кстати, не нужно думать, что мир на’ви не выстроен по законам Платона. Прежде всего, бросается в глаза их странная с точки зрения земных примитивных народов религия. Они, несмотря на первобытный образ жизни, не язычники. Они монотеисты и поклоняются первобожеству – Эйве. Странность не в том, что у них есть верховный бог. Практически во всех языческих культах также есть бог-творец мира, только этот бог, создав вселенную, как правило, отходит от дел, предоставляя другим демонам и богам наводить в мире порядок. Например, в греческой мифологии место Эйвы занимает Гея. Создала мир… и спряталась. Кажется, Эмпедокл назвал такое божество «почившим богом» или «праздным богом». Эйва с планеты Пандора есть явный почивший бог, со всеми признаками. Но странно то, что на’ви не знают других богов, кроме Эйвы. У них есть напрямую связь с Эйвой, хотя они не оспаривают ее невмешательство в посюсторонние, мирские дела, и они просто не нуждаются в других божествах. Если вдуматься, то Эйва – аналог платоновского Единого, перед которым также меркнут все божества, и от которого зависят все остальные эйдосы-идеи. Разница между на’ви и землянами лишь в том, что у землян есть сложная общественная структура (в фильме она соответствует структуре платоновского государства), у на’ви же общественная структура как в наших традиционных обществах. А еще земляне и жители Пандоры по-разному познают мир, у на'ви есть такие органы чувств (в хвосте), каких нет у землян. Поэтому на'ви знают о Едином больше.
5. Когда Джейк обращается с просьбой о заступничестве к Эйве, это вызывает непонимание у остальных на’ви. Однако Эйва неожиданно приходит на помощь, посылая неразумных тварей, живых существ на помощь герою и героине. Но это совсем уже как в христианских сказках в духе Льюиса, Толкиена, или Роулинг, когда волшебная, неподвластная прежде рать тварей приходит на помощь человеку, сражающемуся на стороне правды. Здесь явный христианский мотив, неожиданный по сюжету как для землян, так и для на’ви, не вписывающийся в логику платонического мира обеих планет, оказывающийся сильнее его. Кстати, и в земной практике политеизма к почившему богу, творцу мира обращаются редко: понимают, что он также не вмешивается в дела человеческие. Гораздо практичней с точки зрения земного язычника обратиться к неглавному богу, ответственному за ту или иную ойкумену или сферу деятельности. Только христианство сделало возможным обращение к Богу-Творцу лично, напрямую. Продолжая эту линию рассуждений , можно сделать предположение, что Эйва и библейский Бог-Творец (как он понимается в Новом Завете) один и тот же Бог, и он отвечает на молитву явно крещенного Джейка Салли.
6. Ключевым в фильме мне кажется последний диалог полковника с Джейком – когда полковник спрашивает его: «Каково это, предать свою землю?» (цитирую по памяти). Здесь известная интересная полемика, которая есть и в платонизме (платоник предпочитает мир идей земному, бренному миру), и в христианстве (по апостолу Павлу нужно отыскать в себе нового человека и отринуть ветхого человека, а духовные родственники могут стать ближе, чем родственники по крови). То есть на самом деле Джейк не предатель, он просто обрел свою подлинную родину, а его предыдущая жизнь морпеха, как и жизнь самого полковника, была лишь существованием в платоновской пещере. Функциональность терминатора он заменил разумностью и моралью белого англосакса, протестанта. Хотя бы и в личине трехметрового синего мужика с хвостом и кошачьими глазами.
тагил
даунтаун
секта
смешариков
мой бывший
лучший друг
Журналистка "Эха Москвы" сегодня утром назвала Алистера Кроули самым известным окулистом.
Смотрим новости.
Лиза (8 лет): Папа, а тебе который Путин больше нравится?
***
На девятом месяце года
ко времени
беременная от города природа
разрешается
от бремени.
И как на картинах
Моне или Писсаро,
скрываемых по запасникам,
неровный строй
новорожденных живых пятен,
называемых первоклассниками,
расплывчат, невнятен,
деревянно и буратинно,
протыкая собою холст улиц,
под только что выключенными фонарями
движется с букварями.
С цветами под мышкой,
со смешными ранцами,
еще не успев стать надменными засранцами,
эти бывшие 8 лет назад
сперматозоиды
кургузо и резво
довольные проходят в школьные
ворота борзо и кротко
переступают порог
и грязь под порогом,
и власть за порогом
усталой и липкой
их встречает улыбкой.
Учительница, похожая на покойника,
из-за мэйк апа и обилия букетов,
которые еле-еле доносит до подоконника,
кивает жестом
в сторону парт рядов и портретов,
и каждый ребенок готов
к свиданию со своим местом.
Дети природы и города
празднично смотрят и гордо.
Они уже торжественно пожертвованы
знаниям,
их учительница, служительница
Проб и Ошибок Ваала
«Сидеть!» – им ласково приказала,
выполняя и службу и дружбу
на пять баллов.
Школа, школа, Карфаген знаний,
долина священного шепота.
Песни невинности умолкают, начинаются стоны опыта.
Детей отдают обучению, упраздняя чистые игры.
Смелых ягнят укрощают, превращают в застенчивых тигров.
По звонку
позвоночники распрямляются,
воспитание начинается,
и все лишние удаляются.
«Успокойся, – говорят мне дети, – мы тут хорошо воспитаемся».
Я оставил их
учителям-ваалам,
и вижу, поигрывая валом
шарманки
у школы алчный псих,
уличный музыкант
спрашивает, люблю ли
уличное пение,
отвечаю «А хули?»
кидаю монету, глажу
шею волнистому попугаю
мне билетиков счастья не предлагают,
мое школьное время вышло.
и в детство мой password
разменян на паспорт,
на душе становится гаже,
как в игре в третий лишний.
И я иду, не менее картинно,
тоже деревянно-буратинно,
тоже независимо и строго
прославлять совсем иного бога.
Офис. Фикус. Рамочки на стенах.
Аська. Блог, моя соседка Лена
не с Ваалом, но зато с Астартой
явно чатится, я больше не за партой,
за конторкой попадаю в сети
популярной социальной сети
сообщенья от друзей листаю
и за этим делом засыпаю.
Вижу сон и наблюдаю сюр там,
кофе, растворимое с йогуртом,
одноклассники, сошедшие с экрана,
попивают празднично и рьяно.
И природа, под городом молчащая вся,
замирает, заново брачащаяся.
А вот у меня такой вопрос: может ли кто-нибудь привести примеров (литературных, философских, исторических) милосердия, человечности, самопожертвования в дохристианских обществах. Особенно примеры самопожертвования. Чтобы кто-то ради КОГО-ТО, ради другого человека или людей пожертвовал, отказался от прямой выгоды, пошел на смерть и и т. д. Наверняка ведь есть такие примеры.
Я никого, кроме Конфуция, рассуждавшего о "жэнь" вспомнить не могу. Ну еще Ахилл с Патроклом могут быть притянуты за... за уши, да. Понимаю, что заблуждаюсь. Помогите, а?
shit happens
сбываются
Американский альманах переводов "Russian Studies in Literature" перевел мою статью "Талант и лепта проектной литературы", авторские экземпляры я получил совсем недавно. Я рад, что теперь статью можно прочесть по-английски, причем полный вариант, а не сокращенный, как в русской публикации в журнале "Знамя". Это уже третий перевод моих статей на английский язык и, соответственно, третья моя публикация в США. До того переводили "Зло, возникающее по дороге..." и "При чем тут маркетинг?"
Часть 2 http://biograph.livejournal.com/158961.h
Часть 3 http://biograph.livejournal.com/159660.h
Часть 4 http://biograph.livejournal.com/161804.h
Часть 5 http://biograph.livejournal.com/162323.h
Часть 6 http://biograph.livejournal.com/163226.h
Часть 7-1 http://biograph.livejournal.com/163658.h
Но Г. Риккерт, безусловно, далек от мысли, что ценности непознаваемы, подобно кантовским вещам самим по себе. Они познаваемы через конкретные блага и оценки, а культура, как мы помним, — это, по мнению философа, совокупность всех благ, по поводу которой могут существовать самые разные оценки: «Философия должна поэтому начинать с культурных благ, для того, чтобы вскрыть выкристаллизовавшееся в них многообразие ценностей. Для этого она должна будет обратиться к той науке, которая изучает культуру как действительность, объективируя ее и выявляя с помощью индивидуализирующего метода ее богатство и многообразие. Наука эта — история»[2].
Г. Риккерт и В. Виндельбанд подчеркивают, что только в истории всеобщая ценность приобретает индивидуальный характер. В естественных науках ученый оперирует законами и предельно абстрактными понятиями (категориями), в истории – законам и категориям сообщаются свойства индивидуального и единичного. «Всегда и всюду историк стремится понять исторический предмет, — пишет Риккерт, — будь это какая-нибудь личность, народ, эпоха, экономическое или политическое, религиозное или художественное движение, — понять его как единое целое, в его единственности, и никогда не повторяющейся индивидуальности и изобразить его таким, каким никакая другая действительность не сможет его заменить. Поэтому история, поскольку конечной целью ее является изображение объекта во всей его целостности, не может пользоваться генерализирующим методом, ибо последний игнорируя единичное как таковое и отвлекаясь от всего индивидуального, ведет к прямой логической противоположности тому, к чему стремится история»[3].
Надлежит, однако, понять, как объединяются друг с другом в истории действительность и ценности. Ведь они по-прежнему принадлежат двум совершенно разным сторонам мироздания. И сколько ни объявляй историю сферой индивидуального, связь индивидуального с всеобщим целым от этого ясней не становится. Вопросы «как история связана с ценностями?» и «где располагаются эти ценности сами по себе?» остаются без ответа. Есть, например, единичный житель Мюнхена г-н Мюллер, и мы, как философы истории тщательно прописали и проанализировали связанную с его переживаниями систему благ и оценок, продиктованных его окружающей средой (Umwelt), далее мы связали эту среду с обстановкой в Германии интересующего периода, а затем пришли к совокупности повлиявших на г-на Мюллера всеобщих ценностей. Словом, сделали все, как советовал нам Г. Риккерт: «Мы должны истолковать смысл субъекта и его оценок в научной, художественной, социальной и религиозной жизни под углом зрения ценностей, тщательно избегая всякого субъективирующего понимания действительности»[4].
Но зачем мы проделали эту длинную цепь рассуждений? Что дало для истории понимание тех ценностных механизмов, которые повлияли на г-на Мюллера? И почему, в конце концов, мы выбрали именно г-на Мюллера, а не г-на Шварца, почему именно жителя Мюнхена, а не Дрездена? Стало быть, для индивидуализирующей науки истории все равно, с какой индивидуальности начинать, лишь бы прийти в итоге к всеобщим ценностям?
Пытаясь избежать этих трудностей, Риккерт делает, что называется «ход конем», объясняя одно абстрактное понятие «ценность» через… другое не менее абстрактное понятие — «смысл». Так же, как и место пребывания ценности, место пребывания смысла в его системе совершенно туманно. Смысл не находится в действительности, но он не находится и в ценностях, он находится «где-то между ними», образуя еще одно «царство». Царство это, тем не менее, как-то связано с актом оценки (то есть с действительностью). Но истолкование (Deuten) смысла не есть объективное описание, или субъективное понимание. Чем «виртуальное» царство смысла отличается от не менее виртуального царства ценностей, Риккерт просто не дает себе труда объяснить: «Подобно всем остальным понятиям, к которым мы в конце концов пришли, развивая наше понятие о мире, и понятие смысла акта оценки не поддается более подробному определению. Но мы все же можем вполне определенно отграничить все эти понятия друг от друга, а большего нам пока и не нужно»[5]. Таким образом, «зазор» между кантовскими созерцанием и мышлением у Г. Риккерта так и не преодолевается.
Но что если не приписывать абстракциям особой сферы самостоятельного бытия, отказаться от упомянутой процедуры «гипотетизации»? Что, если напрямую разместить отвлеченности, говоря языком Риккерта, «внутри человеческого субъекта», в его душе? Сможем ли в этом случае мы отождествлять культуру с ними? Ведь каждый из нас имеет некоторое абстрактное представление о мире и постоянно пользуется абстракциями на практике. Произнося, например, «кошка», мы ведь не просто имеем в виду конкретное четвероногое существо, но и некий обобщенный образ «всех виденных до этого кошек» сразу. Но в этом-то и заключается основная слабость такого подхода — думать так, значит, во-первых, слишком логически понимать культуру, для чего-то разводя внутри психики представления о конкретном и абстрактном, которые в обыденной практике не всегда разнятся, а во-вторых, заранее исключать из культуры любую индивидуальность. Культурно мыслить и осмыслять, например, эту розу, при таком допущении можно будет только вписав ее в какое-то множество роз, чтобы превратить в абстракцию. И культура перестанет тогда охватывать весь живой опыт и останется исключительно в сфере универсалий.
[1] Риккерт Г. Науки о природе и науки о культуре. С. 23.
[2] Там же. С. 27.
[3] Там же. С. 144.
[4] Там же. С. 42.
[5] Там же. С. 35.
Profile
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif)
biograph- Георгий М. Цеплаков
- "Новая литературная карта России"
Syndicate
