«Британские ученые провели исследование: коровы с именем дают больше молока, чем коровы без имени...»

Моя дочь Лиза (8 лет) именует телевизионную программу «Слово пастыря» — «Слово пЛастыря». В этой шутке, если вдуматься, нет ничего кощунственного. Так сказать, пересечение по сходству функции, — "исцелять".

Туманный термин употребляют в двадцати туманных смыслах, но никак не подумают, что же он действительно нам сообщает.
Г. К. Честертон. «Вечный человек»[1].

В начале сравним, друзья, гуманитарное знание с железнодорожным составом, который вот-вот должен тронуться.

Понятия, которыми пользуются гуманитарные науки, уподобим пассажирам, которые готовятся к отправлению. Разыщем мысленным взором теперь среди них понятие культуры.

Но… где же оно?

Как бы зорко мы ни смотрели, среди занявших свои места понятий-пассажиров культуру мы не найдем. Конкретной полки, семантической ячейки для культуры в современном гуманитарном знании просто нет.

Это не означает, конечно, что культура в современном мире – persona non grata. Это означает обратное: она даже слишком grata. Если продолжать образную линию соотнесения с поездом, то нужно будет уподобить культуру весьма почтенному господину, который явился за минуту до отправления и предъявил какой-нибудь билет особой важности.

Надо ли пояснять, что ученый-философ нередко оказывается в положении железнодорожного проводника, которому нужно срочно найти место для подобного господина? Задача осложняется тем, что поскольку у господина есть особый билет, он никак не удовлетворится местом в общем вагоне. Такого пассажира нужно не просто куда-то пристроить, а разместить хорошо, с комфортом, по первому классу, чтобы он был доволен.

И вот, клерки в поезде снова и снова осматривают привилегированные полки в надежде, что где-то еще не занято. Но почетное место пусто не бывает… Результат: возмущенная очень важная персона неприкаянно ожидает в коридоре и мешает, в силу природной тучности, остальным пассажирам жить нормальной дорожной жизнью.

Примечательный образ «пассажира без места» предложил в свое время Жиль Делёз, правда, к культуре у него он имел опосредованное отношение. Но такая метафора довольно точно применима к ней: понятие культуры ровно столько же важно и неприкаянно в современной науке. Мы хотим заострить эту тему местоположения (топографии, локализации) культуры.

Ее можно представить: 1) как нечто, доступное или принадлежащее человеческой телесности, то есть нечто внешнее; 2) как что-либо, принадлежащее человеческой душе, внутренним мирам личностей. И уже на старте философствования о культуре нужно решить, где именно мы намерены локализовать культуру, к какой из указанных «областей» хотели бы ее отнести.

Одна из ключевых установок этой книги: указав культуре место в одной области, ни в коем случае нельзя затем переносить ее в другую. Если внутри, то уж внутри, если снаружи, значит снаружи. Что занято, то занято. Только выполнив это условие и можно утверждать о культуре что-либо определенное.

Столь категоричная позиция, которую я буду защищать здесь, противостоит иной, более востребованной сегодня, суть которой в том, что культура располагается и в глубинах психики, и снаружи, в мире телесности. Утверждают, что культура – и здесь, и там, то есть везде. Я уверен, что такой поиск «сущности» культуры сразу в обоих направлениях исчерпал заложенные в нем творческие возможности. Давно настала пора локализовать культуру более определенно.

Что поддерживает меня в этой уверенности? Прежде всего, сознание того, что если внимательно проанализировать работы мыслителей и ученых, располагающих культуру в обеих частях человеческого «уравнения» – и внутренней, и внешней, – обнаружится, что так или иначе в них всегда отдается предпочтение одной из них.

Пожалуй, самый памятный для российских культурологов пример – разделение культуры на духовную и материальную в советской теории культуры. На словах вроде бы с самого начала там было заявлено признание двойственности культуры. Однако на деле, разделяя культуру на материальную и духовную, советские ученые, во-первых, признавали относительность такого деления, а во-вторых, указывали, что о духовной составляющей можно внятно говорить только когда она «опредмечена», то есть существует в объективной действительности.

Мысль художника, учили в советской высшей школе, еще не есть достояние культуры. Чтобы стать таковым, ей нужно воплотиться в произведение искусства, стать вещественностью. То есть de facto принималась трактовка культуры как телесно-материального феномена, и духовность каким-то образом всегда была зависима от него, всегда обретала разрешение в «материи». Если вспомнить о влиянии на советскую культурологию стоящих за ней «основного вопроса философии» и «теории отражения», то такое понимание культуры покажется вполне закономерным.

Л. Уайт понимает, что социальные процессы в значительной степени тем или иным образом овеществлены посредством знаковости («symboling»), иначе они не могут быть достоянием многих, а ведь многие – и есть общество. Но тогда снова получается, что доминантную, верховную составляющую культуры Уайт понимает как нечто, существующее за пределами человеческого тела, как он сам далее говорит, в «экстрасоматическом контексте». Мало того, Уайт всячески отстаивает вещественность культуры, подчеркивает, что без материальной составляющей социальная и психическая составляющие культуры лишены основания.

Но уже через несколько фраз философ указывает, что субъективная культура «изначальна» и более важна для него, а объективная культура подчинена ей, хоть и стремится в современном мире обособиться, отпасть от субъективной культуры: «Субъективная культура – это господствующая конечная цель, а ее мера является мерой участия душевных процессов во всех этих объективных благах и совершенствах. Конечно, субъективной культуры не существует без объективной, поскольку развитие или состояние субъекта лишь настолько является культурным, насколько субъект подключает к своему жизненному пути перерабатываемые им объекты. Более того, объективная культура может обрести относительную самостоятельность по отношению к субъективной культуре, поскольку в ней «культивируются», т.е. создаются культивируемые объекты, значение которых лишь отчасти востребуется субъектами»[5].

Чепелев (из зала): Здесь курить нельзя!

Трофимов (со сцены): Какой кошмар! Что вы хотите сказать…  В этом вашем Доме писателя… Что здесь курить нельзя? (Вставляет незажженную сигарету за ухо).

Сальников (в сторону): Да здесь Бажов блевал!

Рядом, на сиденье челябинского автобуса чересчур вольный пассажир забрался на сиденье с ногами.
            Протестовать бессмысленно: пассажиру лет 7. Его, судя по всему, grandparents дремлют впереди.
            Я, усталый, словно бизнес-тренер в эпоху финансового кризиса, слушаю mp3 и стараюсь не реагировать на попытки наладить со мной контакт. Сосед проявляет настойчивость и вытаскивает из моего уха наушник. Вставляет в свое ухо. Хорошо же, думаю, получай.
            В наушнике гнусавый картавящий голос под аккомпанемент трескучего фортепьяно (самое то для услаждения юного слуха, я считаю) заунывно поет:           

            Все бывает не так, как мечтаешь под лунные звуки.
            Всем понятно, что я никуда не уйду, что сейчас у меня
            Есть обиды, долги, есть собака, любовница, муки
            И что все это —  так... пустяки... просто дым без огня!

 Песня заканчивается, мой неуемный сосед широко распахивает глаза (широко так, как подозреваю, и не снилось Стэнли Кубрику), и шепотом спрашивает:
            — У НЕГО ЧТО, СОБАКА ЛЮБОВНИЦА?